у эвана, как и у любого нормального человека, есть любимые и нелюбимые родственники. кэрроу каким-то образом умудряются входить сразу в обе категории. алекто старше на семь лет, амикус — на десять, и в детстве эван был уверен, что именно так и должны выглядеть взрослые: одна смотрит на тебя слишком долго, прежде чем сказать что-нибудь совершенно неуместное, второй улыбается матери и в ту же секунду ногой задвигает под диван то, чего она видеть не должна.
алекто живёт где-то на полшага в стороне от общепринятой реальности. может полчаса разглядывать дохлого жука, а потом за ужином спросить, сколько человек остаётся в сознании после определённого проклятия; забыть имя знакомого, зато заметить, что сегодня он держит вилку другой рукой. такие детали она складывает куда-то в голову и достаёт спустя годы, когда остальные уже забыли, о чём вообще шла речь. алекто понимает, как принято себя вести, просто притворяться, что ей интересны правильные вещи, кажется неоправданно утомительным.
амикус устроен для общества удобнее. он знает, когда улыбнуться, где промолчать и какую ложь лучше предложить первой, поэтому иногда создаёт ложное впечатление, что среди всего семейства кэрроу имеется хотя бы один вменяемый. впечатление живёт недолго: амикус просто лучше вербализирует пиздец. и пока алекто делает что-то, после чего в комнате становится подозрительно тихо, он уже придумал три версии произошедшего, и две из них звучат убедительнее правды.
эван между ними с детства чувствовал себя прекрасно, что, наверное, и было первой действительно тревожной деталью. кэрроу научили его полезному: не задавать вопросов, если ответ может испортить вечер, не признаваться первым и помнить, что среди родственников свидетелей не бывает — только соучастники.
я не знаю, что бы я написал в полноценной заявке, поэтому сейчас калякаю то, что есть в голове. я вас заберу с ногами, руками, глазами и всеми парными и непарными органами и конечностями. умоляю приходить и пассивно буллить меня, стою на коленях в ожидании!
