зачем усложнять и без того сложную жизнь? — так думает марлин, поэтому больше никогда не усложняет. ей хватает войны, ордена, радио, вечной борьбы за право быть живой и недовольного взгляда кингсли через стол на каждом собрании. сириус блэк — это просто лекарство от трудной жизни. марлин убеждена, что когда придет время она обязательно прекратит его принимать. как это обычно случается со всеми больными: курс, пускай длительный, какого-нибудь обжигающего горло зелья, волшебное выздоровление, и ты больше никогда не возвращаешься к этому лечению. марлин верит в то, что сможет остановиться вовремя, чтобы не подпустить слишком близко, не обжечься, не давать пустых обещаний (а в их время все обещания автоматически пустые), не стать зависимой. ей просто нравиться, что он так старается.
она замечает каждый задержавшийся на ней взгляд. она специально обнимает его чуть дольше, чем положено просто друзьям: ровно настолько, чтобы он успел почувствовать тепло её ладони между лопаток, но не настолько, чтобы это можно было назвать объятием. специально тянется через его место на другой край стола — и на секунду приковывает его взглядом снизу вверх, будто случайно. будто она просто хотела дотянуться до пепельницы. будто не знала, что он смотрит. она специально не убирает своего бедра от его, когда они невзначай соприкасаются под столом. секунда. две. три. она отстраняется первой, но этого достаточно, чтобы воздух между ними стал плотнее, но недостаточно, чтобы кто-то заметил. она специально смеётся над его смешными шутками — громко, искренне, запрокинув голову, — а несмешные пропускает мимо с жестокой холодностью, чтобы он не расслаблялся. чтобы помнил: она не из тех, кого можно купить обаянием. она специально делает вид, что ее не впечатляет рев его мотоцикла, хотя прекрасно понимает, что он знает о ней все. и она знает, что он знает.
марлин разрешает сириусу проводить ее домой. по пустынным ночным улицам лондона, то и дело заворачивая, смеясь, в глухие подворотни, заканчивающиеся тупиком. ее плечо слишком часто невзначай задевает его плечо, их шаги эхом разносятся от древних кирпичных стен, их смех будит давно уснувших. марлин маккиннон дает сириусу молчать рядом, что громче любых красивых слов. марлин маккиннон дает сириусу смотреть на себя. дает ему чувствовать, что между ними есть что-то — подтверждать это она не торопится.
ей нравится, что ее сердце не екает, когда он нависает над ней слишком близко. не дрожат колени, когда его рука касается её талии. не летают бабочки внизу живота только от одного его вида. все это — для счастливых романтиков, для девчонок, которые ещё верят в сказки. марлин маккиннон в сказки не верит. вместо этого она чувствует другое: теплое, тягучее, разливающееся глубоко под кожей. оно не торопит. оно не требует. оно выжидает. и чем дольше ожидание, тем ценнее приз. марлин маккиннон нравится эта игра. нравится не прыгать в омут с головой, а молча ловить его взгляд на себе и не отводить глаз. нравится класть руку ему на затылок — будто бы невзначай, будто бы просто жест, — и запускать длинные пальцы в его тёмные волосы. медленно. задумчиво. так, словно она проверяет, действительно ли она и сириус настоящие, словно думает стоит ли бросить или оставить эту привычку.
но пока марлин решает, она позволяет ему оставаться. позволяет себе задерживаться чуть дольше в дверном проеме, чтобы на секунду пойматься с ним взглядами. позволяет этому теплому, тягучему чувству жить.
позволяет сириусу блэку развалиться на своем диване с фарфоровой кружкой до краев наполненной джин тоником. позволяет ему узнать о ней больше, чем того заслуживают их отношения — она пускает его в свой дом, где все ее нутро вывернуто наружу. со стен на них смотрят фотографии в гротескных рамках, а рядом с ними соседствуют постеры с раскрашенными пестро музыкантами, орущими что-то в свой микрофон или прыгающими по сцене, по полу разбросаны шмотки, обрезки тканей, на старинном шелковом абажуре висит белое боа из страусиных перьев. здесь каждая вещь на своем месте, хотя визуально создается впечатление полного хаоса. и сириус блэк, сидящий на ее ярком желтом диване, вполне органично вписался в театральный шик обстановки.
увлеченный картинками в калейдоскопе, купленном ею за бесценок на блошином рынке, он даже не сразу замечает, как из старого приемника сквозь треск и помехи пробивается тихая джазовая мелодия. и марлин маккиннон по-хозяйски присаживается рядом, держа в руках такую же фарфоровую кружку, как у сириуса, до краев наполненную мартини с тоником и двумя оливками. она смотрела на него с легкой издевкой, с легкой снисходительной улыбкой, прекрасно понимая чем этот вечер должен закончится. как и все другие вечера до него. сценарий был проигран ими не раз, но каждый раз они играли как в первый.
никогда не договариваясь заранее. ни словом, ни намеком, ни взглядом. просто очередная "случайность", что стала происходить чаще находит сириуса в ее квартире, или ее в его квартире, или в квартире, которая не принадлежит ни ему, ни ей, но пахнет их сигаретами, их потом, их молчанием. и все идет по знакомому маршруту — настолько, что повторить его она сможет даже во сне. каждая пауза, каждый взгляд и вздох. вначале разговоры — про музыку, которую иногда она осмеливается ему подсунуть, иногда, но очень коротко и сухо о войне, чуть дольше — о людях, которых знают, о ерунде. о чем угодно, лишь бы не прерываться среди стен на молчание. лишь бы не смотреть друг на друга слишком долго, но растянуть это знакомое, так любимое марлин предвкушение, которое теплом разливается под ребрами и не отпускает. между разговорами — сигареты. дым работает, как занавес. сквозь дым можно смотреть чуть дольше, задерживаясь на линии его подбородка, на четких, ровных губах, на кадыке, что двигается каждый раз, когда он отпивает из кружки. сквозь сигаретный дым можно дольше не замечать, как его колено касается её колена — и не отодвигаться. свет всегда приглушен — лампа ли, свеча ли, камин (если он есть). что-то, что оставляет глубокие тени, в которых можно спрятать руку, что ложиться ему на грудь. тени, которые сливаются, когда марлин придвигается еще ближе.
марлин знает, что все движения, которые он хочет показать случайными такими не являются. рука, которая тянется за пепельницей и задевает её бедро. пальцы, которые убирают выбившиеся из прически пряди волос. он никогда не говорит прямо. никогда не спрашивает. просто делает — так, будто это ничего не значит. так, будто это просто ещё один вечер. так, будто она не знает, что будет дальше. и она всегда как бы случайно оказывается ближе, чем была. оказывается рядом, хотя могла бы сидеть в кресле. оказывается на его коленях — не помнит, как. не помнит, кто сделал первый шаг. не помнит, в какой момент его рука оказалась на её спине, а её пальцы — в его волосах. это всегда происходит как-то само.
и радиоприемник — склочной, противный, упрямо самостоятельно меняет волну. и тихий джаз обрывается на середине громкими гулом песни, что кажется будто исполнитель ее находится с ними в одной комнате. и эта резкая перемена возвращает марлин обратно из воспоминаний о том как обычно с ними бывает в реальность, которая логично близится к тем грезам, что были прерваны. и сириусу снова не удалось ничего скрыть от марлин: «а мы все еще играем загадочных, да?». она улыбается ему, но уже иначе — без снисходительности и издевки, а тепло, почти влюбленно.
с этой песней, с этим тающим на их лицах светом, в обстановке полного хаоса марлин маккиннон ничего не остается, как медленно поддаться вперед — движение почти ленивое, словно она просто хочет дотянуться до его сигареты, — и останавливается. воздух между ними становится плотным, тягучим, как патока, и горячим она чувствует, как её дыхание смешивается с его — вдох, выдох, вдох, — а губы уже почти касаются, почти, ещё чуть-чуть, и всё внутри неё сжимается. он слишком близко и ждет. просто позволяет ей решить за двоих. она не двигается. ни вперёд, ни назад. просто висит в этих двух миллиметрах, как в отдельной вселенной, где нет ни войны, ни груза ответственности, ни сложности. и в тот самый момент звучит совершенно другая песня, вторя всему о чем думает марлин, идеально повторяя ее чувства:
If you really wanna know
If I am longing for your your kiss
Then try me, why won't you try me
и когда марлин маккинон решается, радиоприемник вновь криво обрывается, выдает помехи, сквозь которые различим крик, зов на помощь — такой отчетливый, что кажется настоящим.
— ты слышал это? — она резко отстраняется, магия момента растворяется в воздухе, как сигаретный дым. марлин надеется, что ей показалось и это игры ее пьяного, обкуренного крепкими сигаретами разума. ей просто почудилось. она очень хочет, чтобы чужой голос, разрывающий романтику их вечера сквозь помехи — мимолетное помутнее ее рассудка.